Было холодно, но солнце светило уже по-весеннему. Старик, понуро сидевший на завалинке у покосившегося деревенского дома, что-то вспоминал. Лицо его было кислым, то ли от воспоминаний, то ли от солнечного света. Старик провел языком по беззубым деснам, как бы проверяя - не появились ли там новые зубы, от этого его гримаса приобретала окончательно жалкий вид. В какой-то момент он достал руку из варежки и потер редкую седую щетину. Затем замер с открытым ртом минут на пять, окончательно уйдя в свои нелегкие воспоминания. В настоящее его вернул сосед, такой же древний старик в порванном ватнике и с поленом в руках.
- Слышь, Митрич? – при этом он кинул полена под ноги, а свою задницу рядом, на завалинку.
- Ась? – ожил старик.
- Сталин умер.
Митрич долго сверлил соседа взглядом:
- И что?
- По радио передали. Думал… ты обрадуешься.
- Ага, досиделся. Сейчас его гроб понесут мимо моего крыльца - Митрич не то засмеялся, не то закашлял - Вот если бы он лет так…. шестьдесят назад помер… вот тогда бы, Василич, я обрадовался.
- На тебя не угодишь – сказал Василич и ссутулился как Митрич.
Некоторое время дедЫ просидели молча, думая каждый о своем. Первым заговорил Митрич.
- Вот сижу, жизнь нашу вспоминаю. Одна сплошная война. Как мне двадцать стукнуло, так и пошли революции с мировыми войнами. Все никак закончиться не могут. А мне ведь завтра – шестьдесят восемь годков стукнет.
- Хороший возраст, жениться пора, а то засиделся ты сосед в бобылях - пошутил Василич.
- В вдовцах я засиделся… Что за ебаный край? – Митрич с Василичем окинули взглядом окрестности деревни – Край вечной зимы, и на улице и в душах. Надо было тогда… в семнадцатом уехать…
-Надо было – Василич подобрал полено, встал и пошел к своей избе.
- Прохор Васильевич - окликнул Митрич своего соседа - Вы приходите завтра, часикам к двенадцати, день рождение мое отметим. Будут только свои.
Василич обернулся:
- И кто же?
- Известно кто - ты да я.
- Значит, цыган опять не будет?
- Не будет – ответил Митрич и оба старика рассмеялись.